«Из всей теории военного искусства  нужно выделить курс наивысшего обобщения. Этот курс составит то, что генерал Леер называет стратегией, как философия военного искусства»[1]

Н. Головин[2]

Глобальное изменение международной и военно-политической обстановки (МО-ВПО) превратилось в радикальные перемены в последние годы. В основе лежат тектонические перемены в мировой экономике, технологиях и стратегиях государств. Эти процессы в МО неизбежно трансформируются в очень похожие (но не идентичные) процессы в ВПО и стратегиях отдельных государств. Так, например, страны G7 теряют свои позиции в мире, в то время как страны-члены БРИКС укрепляются. Доля экономик "Большой семерки" к 2025 году уже опустилась ниже 30%, тогда как доля стран БРИКС увеличилась практически до 40%. В результате страны БРИКС все чаще торгуют друг с другом напрямую, минуя западных посредников, а Запад становится всё больше зависимым от отношений с Востоком. 4 декабря 2025 года, например, президент РФ Владимир Путин даже заявил,  что Россия не хочет возвращаться в G7, что члены G7 – это развитые постиндустриальные государства с высокотехнологичными экономиками, однако их доля в мировом ВВП постепенно сокращается.

В ВПО происходит «прикладная» реализация этих процессов: мощные технологические государства позволяют иметь себе не только масштабные средства боевого управления, связи и разведки, но и ВТО всех типов, совершенное ПВО, наконец, возможность воспроизводить ВВСТ в промышленных огромных масштабах. Классическое влияние развития ВВСТ на военное искусство в современных условиях означает постоянную военно-техническую революцию, когда, например, ЗРК «Панцирь-С» или БПЛА «Шахид» за 4 года претерпели почти по 20 модернизаций.

Параллельно с революционными изменениями в МО-ВПО радикально меняются стратегии государств и в будущем предстоит смена основных государственных и общественных институтов, т.е. социальная революция. Во многом, как результат технологической революции и распространения ИИ. «Искусственный интеллект может определять судьбы стран и перетасовывать карты глобальной власти. Так как же Соединенные Штаты могут победить в эпоху искусственного интеллекта? Майкл Мазарр из RAND утверждает, что успех Вашингтона заключается не только в достижении технологического превосходства, но и в управлении влиянием ИИ как социального явления. Но их амбициозность и актуальность лишь отражают тот факт, что мир стоит перед лицом решающей технологической революции. Как заключает Мазарр, “Американское общество достигло такого этапа в истории могущества США, когда редкие и труднодоступные вещи стали необходимы»[3].

Особенно, если те участвуют в активной военной деятельности. Так, Специальная военная операция (СВО) ежедневно ставит новые проблемы относительно избранной стратегии России, прежде всего, в области целеполагания, когда заявленные В. В. Путиным «демилитаризация и денацификация» уже настойчиво требуют конкретизации. Но не только. Очевидны и масштабы участия России в СВО, которые постепенно переросли уровень регионального конфликта и затраты национальных ресурсов. Утвержденная в 2021 году СНБ РФ, предполагала, что одновременно будут решаться две стратегические задачи – обеспечение безопасности и национального развития, которые в условиях СВО требуют соответствующего обеспечения национальными ресурсами (в частности, бюджета) в соотношении 40 к 60 в пользу развития, причем доля государственных расходов на обеспечение безопасности в условиях санкций и работы ОПК объективно сокращает «долю развития», что объективно ведет к стагфляции. Примечательно, что доходы России делятся примерно также – 40% от экспорта углеводородов и сырья и 60% от собственной экономической деятельности, причём, если первое основательно подорвано санкциями, то второе ставкой рефинансирования Центробанка.

Это означает, что рост доходов невозможен при сохранении нынешней модели СВО. Это означает, что к лету 2026 года предстоит неизбежный выбор в пользу одного из приоритетов – продолжения СВО, которое потребует перехода от действующей модели к мобилизационной, либо завершения СВО (заключения соглашения о мире)[4].

Выбор в пользу одного из приоритетов неизбежно отразится на всем комплексе внутриполитических проблем – от экономики и финансов до идеологии и взаимоотношения внутри основных социальных групп и правящих элит. Кроме того, это будет выбор политический в пользу развития и обеспечения безопасности преимущественно силовыми военными или силовыми не военными силами и средствами, в том числе и в области собственно внутриполитического и социально-экономического развития[5].

Иначе говоря, вновь возникает вопрос о национальной стратегии, от публичного решения которого не уйти. Также как невозможно было уйти от него после февральской революции 1917 года, когда основные политические силы выступили за «войну до победного конца», а большевики – за Брестский мир. В конечном счете это определило победителя осенью того же года. Во многом именно из-за трезвой оценки большевиками ресурсов и внутриполитических возможностей России.

Поэтому определение сути современной стратегии России (и отношения к СВО) имеет не столько военное и даже внешнеполитическое значение, сколько внутриполитическое значение. В этом смысле определение выдающегося российского военного теоретика А. Е. Снесарева стратегии как «высшего учения о войне» – очевидно слишком узкое, особенно в современных условиях. Оно изначально ограничивает стратегию только военной областью, хотя даже прежде, в человеческой истории, стратегия выходила далеко за рамки только собственно военного применения. Сегодня стратегия государства и нации более широкое понятие, причём её собственно военная составляющая играет всё меньшее значение, наполняясь цивилизационным и философским содержанием. Как видно, например, из противостояния Израиля и США, с одной стороны, и Ирана, с другой, России и Запада, собственно военное противоборство становится только частью силовой борьбы.

Автор: А.И. Подберезкин